7 мая 2000 года, салон самолёта, следующего курсом «Пулково» (Санкт-Петербург) – «Толмачёво» (Новосибирск)

С самого начала полёта, едва лайнер оторвался от земли, втянув шасси в своё брюхо, где-то в глубине сознания засело навязчивое ощущение. Казалось, что чего-то катастрофически не хватало – то ли удушающе узкого пространства, то ли времени, неумолимо обгоняющего даже эти сверхзвуковые двигатели. Он смотрел в ограниченный квадрат иллюминатора, который неторопливо разрезали чётко очерченные линии рек и шоссе. Эта неторопливость совершенно не согласовалась с тем, как старательно местные ландшафты выводили на стекле причудливые узоры, с какой поразительной точностью они подгоняли каждую деталь орнамента к очертаниям иллюминатора и друг к другу. Лишь глубина линий, с которой планета каждое мгновение отпечатывала на стекле собственные портреты, напоминала о том, что спокойствие это мнимо, что всякое проявление медлительности губительно для задуманного витража. Только резкие и точные удары невидимого лезвия могли придать детально прорисованному пейзажу такую естественность. Но и в этом безупречном произведении искусства всё-таки тоже чего-то недоставало. То ли разнообразия, то ли плавности линий, то ли смысла…
Не было смысла и в звуках, хотя они, напротив, были смазаны и расплывчаты. Даже приветливый вопрос стюардессы не сразу пробился к нему солнечным лучом сквозь плотную тучу турбинного гула. Зато, всего на миг осветив монотонность полёта своей красотой, её мягкий голос навсегда вселил уверенность в том, что все тревоги и переживания – всего лишь иллюзия…
Но стоило стройной фигуре бортпроводницы исчезнуть в глубине салона, всё повторилось. И даже в её успокаивающем взгляде, столь выразительно засевшем в сознании, теперь явно чего-то недоставало. Наверное, оживлённости. А может быть, теплоты. Впрочем, всё это можно было назвать одним словом – её прекрасным карим глазам не хватало искренности.
А ведь в шумном мегаполисе он так мечтал убежать от её недостатка, найти на необъятных просторах тайги понимание и гармонию. И этот полёт должен был стать первой, тонкой артерией, призванной впрыснуть в его серые будни свежую кровь свободы и неприкаянности. Но круг замкнулся – бортпроводница, такая милая и хрупкая, одним взмахом своих длинных изогнутых ресниц перерезала столь необходимый для жизни сосуд…
…А в следующий момент он понял страшное – та очаровательная девушка в строгой лётной форме вовсе не повинна в его отчаянии, и её добрые заботливые глаза тоже ни при чём. Это всё проделки уставшего сознания – это оно подменило обаяние взгляда на его глубину, это оно заставило поверить в отсутствие искренности. Он снова неотрывно глядел на пейзажи, так заботливо укрывающие Землю пушистым ковром хвойных лесов, и так беспристрастно и бездуховно угадывающиеся в контурах удушающего иллюминатора. Но теперь в его очертаниях он видел и тот ложный, бессодержательный взгляд, которым чувства посмели заменить настоящий, ласковый и осмысленный. Сознанию всё чаще удавалось обнаружить в мимолётно брошенном взоре бортпроводницы уже знакомые детали ландшафтного узора, а чувства отчаянно метались в поисках нового способа одурачить голову, заменить реальность очередной фальшивкой. Только после столь бесславного и неожиданного разоблачения вряд ли можно было найти выход из этого тупика, и напрасные попытки обезумевших мыслей становились всё крикливее. Да, мысли уже давно были подчинены чувствам, и только поэтому он был последним, кто обратил внимание на нездоровую суету в салоне. Внутреннее противостояние настолько поглотило его, что только сейчас он заметил недостаток более прозаической вещи, чем искренность. Катастрофически не хватало кислорода. Даже автоматически высвободившаяся из объятий небольшого люка кислородная маска не спасала – окружающее пространство стремительно стягивалось в точку, всё сильнее затягиваясь каким-то едким, пустым туманом. А точка становилась всё острее и пронзала грудь, точно великолепно заточенная шпага, оглушала своим скрежетом и размывала остатки реальности…
…Ещё мгновение, и рухнул в безвестность хохочущий рёв турбин. Едва уловимое затишье вдавило в сердце ужас, который в следующую секунду разорвал грудь какофонией хрустящих ударов. Нарастающий треск каскадом добрался до слуха, накрывая последний всё новыми, усиливающимися волнами и тем самым лишая его последнего шанса выбраться из-под обломков звуков…
А потом была пустота. Лёгкая и естественная, она уже не порождала нехватку воздуха, звуков, эмоций… В отсутствии всего этого она и казалась той самой гармонией, которую он долгие годы так хотел обрести в уединённом таёжном поселении. А если улыбнётся удача, найти здесь не только умиротворение, но и отыскать что-нибудь более осязаемое и приятно утяжеляющее карман. Теперь, похоже, все его планы в очередной раз умело подменила коварная действительность. Ложное спокойствие на самом деле оказалось всего лишь мастерски завуалированной тревогой, а затаившаяся тишина просто выжидала удобный момент для прыжка. И момент этот наступил совсем скоро. Слишком скоро, чтобы быть похожим на правду. А впрочем, он сам приблизил его, совершив глупую ошибку. Ошибку, от которой его отделяла тонкая, едва ощутимая грань, черта между двумя жизнями. Как реальный пейзаж удивительно точно повторялся в линиях собственной проекции на стекле иллюминатора, так и та, вторая жизнь была невероятно точной копией жизни первой. Но выбрать нужно было только одну, и он шагнул в ту жизнь, где была надежда. Он жадно вдохнул её, но тут же понял, что просчитался – вместо шанса на спасение он неосмотрительно втянул в себя пустоту. Едва оказавшись внутри, это ненасытное существо принялось поглощать остатки сознания, и уже ничто не могло оказать ей сопротивление. Просто потому, что кроме неё уже ничего не существовало.
Абсолютно безболезненно и почти незаметно пустота сменилась собственным отсутствием…